Фишман сидел перед прозрачным окном в своей комнатке, огороженной стеклянными «стенками», на последнем этаже стеклянного небоскреба на окраине Аустина. Снаружи стекла были темными и на фоне знойного неба, окрашенного в грязно-голубой цвет, здание казалось каким-то демоном, пришельцем из других миров.

Это был один из департаментов крупной нефтяной компании, где находился исследовательский центр. Там Фима и работал, куда его устроил старый знакомый по Иерусалимскому университету Кацнельсон, бывший старший научный сотрудник одного НИИ, доктор наук, приехавший в Израиль лет десять назад, когда перестройска в СССР шла полным ходом. Кацнельсону повезло - он сумел на какой-то конференции по нефтебодыче охмурить наследного принца из Саудовской Аравии и тот спонсировал исследования по созданию новых методов контроля качества сырой нефти. Кацнельсон никогда не рассказывал Фишману, как он нашел этого араба, а судя по тому, как он жил в Израиле, Фима смекнул, что деньги он получал немалые. Даже вполне большие, так как за два года работы в университете он получил звание профессора и кафедру, а новейшее оборудование научной лаборатории, что было при кафедре, тянуло милллионов на 10 - конечно, американских долларов, а не шекелей. Был как раз ланч, сотрудники минута в минуту разъехались жевать свои гамбургеры, и Фима остался один, предварительно позвонив на пост охраны, что он остается в лаборатории и ее не надо закрывать и ставить на сигнализацию. Мэри - так звали толстую негритянку, т.е. афроамериканку, на которой сидела форма сотрудника охранного агенства, как фрак на колоде, - сказала «О-кей!» и оставила его в покое. Она давно знала, что Фима приносит всегда с собой бутерброды и всегда его ланч на рабочем месте. Розалия держала в курсе всех сплетен лаборатории свою темнокожую афроамериканку Мэри.Жуя бутерброд с колбасой и сыром, и запивая все это чаем - жена каждое утро старательно заворачивала ему в фольгу его обед, - Фима смотрел через прозрачное окно в знойную даль, дрожащую от нагретого воздуха, и его постепенно охватывала тоска. Почему-то щемящая душу память напомнила ему о его прошлой жизни в СССР, от которой он с таким восторгом вырвался в Израиль, а теперь вот оказался в США, в штате Техас. И хотя первые годы жизни в Израиле занимали все Фимино сознание новизной и гордостью за Израиль, постепенно какое-то смятение все чаще и чаще посещало его. Было-бы несправедливым говорить о том, что жилось ему и его семье - а Фима был женат, имел двух детей, а жена быстро изучила иврит и работала в детском саду - плохо. Он был почти полноправным гражданином Израиля, имел работу, купил квартиру и машину - все, конечно, в кредит, - его дети учились в израильской школе и Фима чувствовал, что его дети лучше приспособились к новой жизни, чем он. Да оно и понятно - дети есть дети, и если русскому ребенку, по тем или иным причинам приходилось жить в другой стране, процесс адаптации занимал довольно продолжительное время. Здесь все было по другому - евреи, в какой бы части света не находились, быстро находили друг друга и даже изучение занудного иврита проходило непринужденно и легко. И все же что-то было не так. Первые неприятности пришли, когда его спонсор заявил, что Фимина фирма его больше не привлекает и дает мало дохода, и Фиме пришлось напрягаться, что бы искать различные разовые работы, которые помогали ему на первых порах хотя бы продержаться на плаву. Денег жены, которые она зарабатывала в детском саду, явно не хватало не только на содержание семьи, но и на одежду для детей, и Фима шесть дней в неделю - удерживал только дурацкий шабад, - и в субботу носился бы по Иерусалиму и его окрестностям, выполняя различные электро- и радиотехнические работы. Надо заметить, что таких, как он, было очень много для Иерусалима, и часто приходилось переживать неприятные минуты встречи с конкурентами. Все, правда, кончалась мирно, так как характер у него был покладистый, а голова хорошая, и часто бывшие конкуренты обращались к нему за советом, иногда подбрасывая работы, с которыми они не могли справиться. Фима платил им 20% комиссионных и дела стали помалу налаживаться.Так он проработал около двух лет, не имея ни отпуска, ни отдыха. Беда, как и всегда, подкралась незаметно. В один из вечеров он почувствовал себя плохо, заныло под ложечкой, а потом в груди как будто кто-то разбил стакан и его осколки вонзились в сердце. Фиму положили в больницу и через неделю доктор сказал, что надо делать операцию коронарного шунтирования. К счастью, операция завершилась благополучно, и уже через две недели Фиме приписали постельный режим на дому, а еще через неделю он уже мог работать. Так как операция была бесплатная - а стоила она от 20.000 до 50.000 долларов, в зависимости от того, в какой стране ее делали, - то настроение Фимы, только-только оправившегося от сложной операции, было приподнятое и жизнь не казалась такой уж мрачной. Если с умом работать и не пытаться заработать все деньги - а их все никогда не заработаешь, будь ты хоть семи пядей во лбу и косая сажень в плечах, - то средств вполне хватало на скромную жизнь, тем более, что государство Израиль львиную долю расходов на образование Фиминых детей брало на себя. После операции Фима стал спокойней, сознание того, что придется отмечать семейные и другие даты без бутылки водки, как-то притупилось из-за чувства страха за свое здоровье, и можно было бы продолжать спокойно жить.И тут явился Кацнельсон. Хотя Фима и продолжал работать в университете, после того случая со спонсором он стал реже встречаться с Зямой - так звали Кацнельсона. Во-первых, он как профессор часто разъезжал по заграницам на различные семинары и конференции. Во-вторых, общие научные интересы отошли на задний план, так как Фима практически уже не занимался теми работами, в которых участвовал Зяма. «Как здоровье, старик?» - поинтересовался Кацнельсон. - «Я знаю, что у тебя были проблемы с сердцем. Как ты?».«Да все нормально, по праздникам даже попиваю сухое красненькое. Какими арабским ветром тебя ко мне занесло?» - съязвил Фима.«Все тем же, все тем же, Фима. Мой шейх очень доволен моей работой, а я доволен его деньгами. У нас, так сказать, полное деловое взаимопонимание в отличии от политического».«Я рад за тебя. Но давай ближе к телу, как говаривал мой приятель Слава, отвозя на природу очередную студентку на пикник. Ты имеешь мне сказать пару слов?»«Фима, ты угадал. Мой араб связан со штатовскими нефтяными компаниями и предложил мне подобрать человека для работы в одной из таких компаний, расположенной в штате Техас, в Аустине. Вот я и подумал о тебе. Твой врач сказал мне, что ты вполне здоров, сотни тысяч людей с аналогичными шунтами на моторе плодотворно трудятся, и если твоя жена согласится, я тебе предлагаю сменить работу. Жизнь в штатах не намного дороже и если ты подпишешь контракт, фирма гарантирует годовой доход 100.000 долларов плюс оформление всех аттрибутов - грин-карта, страховки, кредиты. Если захочешь, то сможешь получить через некоторое время и американский паспорт, хотя тебе он и сто лет не нужен. Хотя все может быть. Как говорил наш общий знакомый Алик - помнишь? - лучше держать деньги в тумбочки, чем отдавать их государству. Тебе придется работать в научном центре как раз по той тематике, которую мы с тобой начинали здесь. Моя выгода - развитие моих идей и их внедрение на предприятиях корпорации. А ты как раз тот человек, который мне там нужен. Посоветуйся с женой, торопить с ответом тебя не буду. Как созреешь, звони».И Кацнельсон так же внезапно исчез, как и появился.Вечером, когда Дора уложила детей спать, Фима рассказал о визите Кацнельсона и его предложении переехать в США. Дора быстро смекнула, что их совместного годового дохода в шекелях, - а это примерно 25.000 долларов, - даже при благоприятных условиях явно не хватит на скоромную жизнь, тем более, что старший сын скоро кончит школу, а там армия, и к этому времени дочь уже будет 16-ти летней девушкой, и мать больше волновала чисто меркантильная проблема - кто возьмет в жены девушку из семьи, которая еле-еле сводит концы с концами. «Надо соглашаться, Фимчик» - так ласково она называла его только в кругу семьи. - «Надо соглашаться, но ты должен все решить сам. Для меня самое важное - это твое здоровье, и если бы я имела хорошую работу и специальность, я бы никуда не уехала, лишь бы ты был здоровый. Выясни все у Кацнельсона и соразмерь свои возможности, с учетом состояния твоего здоровья, и тот объем работы, который придется тебе там выполнять. А потом решим, что нам делать. Ведь надо время, что бы подготовить детей к такой смене жизни».Так они и решили - Фима полностью доверял интуиции своей жены и оставалось только продумать, как лучше воспользоваться Зяминым предложением. И хоть Фима был уже не советский еврей, но еще и не стал настоящим иудеем (хотя Фима в это мало верил), он знал, что еврей и в Африке еврей и, наверняка, Кацнельсон имеет свои собственные интересы, которые, естественно, он никогда Фишману не откроет. Фиме помог случай - переворачивая бумаги на своем рабочем столе, он наткнулся на письмо из Америки, в котором его фирма приглашалась участвовать в научной конференции, которая должна состоятся в Атланте, штат Джорджия. Как правило, организаторы всем рассылают такие приглашения, если хотя бы раз ее имя значилось в цитируемых работах или по информации коллег-ученых. А это было не так уж и далеко от Техаса и можно воспользоваться этим случаем и съездить на фирму, в которую его сватал Кацнельсон. Он выждал неделю и позвонил. К счастью, Кацнельсон оказался на месте и предложил Фиме зайти к нему на кафедру, благо, что они располагались в одном здании.«Ну что, решил?»
«Решить-то я решил, но надо осмотреться на месте - ты понимаешь, это серьезное решение и прежде чем перевозить семью, надо самому туда съездить и все посмотреть на месте».
«Вот и чудненько! У меня как раз лежит приглашение на конференцию в Атланту, а оттуда мы с тобой на пару деньков маханем в Аустин, заодно осмотришься и познакомишься с новым местом работы» - сказал Зямя, как будто вопрос был уже решен.
«Конференция начинается в июне, и я заказываю билеты на самолет. Ты ведь об этом хотел мне сказать, правда?»
Фишман смутился, пролепетав что-то в ответ, а Зяма, рассмеявшись, сказал: «Ну неужели ты подумал, что я подсуну тебе тухлую рыбу, Фима? О старых друзьях так плохо не думают. Ладно, ладно, я все понимаю и искренне желаю тебе помочь».
В штатах он бывал по делам своей фирмы несколько раз и имел представление об этой стране. Правда, в южных штатах он не был, и Фима подумал, что вряд ли в Техасе климат будет отличаться от израильского. Жару он переносил нормально, да и современное жилище - будь то в Израиле или Техасе, - ничем не отличалось. Те же кондиционеры, тот же набор кухонных принадлежностей электрического происхождения, те же просторные басрумы и спальни. Только в штатах этого всего было побольше - американцы привыкли все поручать электронике и самого понятия - «обед» как таковое - в американском лексиконе отсутствовало начисто. После конференции в Атланте они прилетели в Аустин и остановились в отеле, рядом с офисом фирмы, в которой, возможно, придется Фишману трудиться.Там Кацнельсон был за своего - проходя по зданию в приемную директора компании, он со многими здоровался, обменивался приветствиями и его непринужденная манера вести себя так, как будто он шел по коридору Иерусалимского университета, придало Фиме уверенности. На английском он говорил хорошо и только в присутствии директора немножко разволновался.
«Как добрались, мистер Фишман? Все ОК?» - с ослепительной улыбкой на лице обратился к нему мистер Лоуренс. «Мы ознакомились с Вашими документами и были бы рады иметь у себя такого специалиста. Мистер Кацнельсон Вас познакомит с сотрудниками лаборатории, покажет наш исследовательский центр, город, и если Вы примете наше предложение, то мы сможем сразу подписать контракт на пять лет. Я уверен, что Вам и Вашей семье у нас понравится».
И действительно, за несколько дней Фима понял, что шанс, который дал ему Кацнельсон, упускать нельзя, и переговорив с женой по телефону, он не стал откладывать в долгий ящик подписание контракта. Как и положено, он прошел медицинскую комиссию, состояние его здоровья его было признано хорошим, и вот уже Фима вместе с кредиткой, рабочим столом, пропуском и ключами от квартиры, которую ему помог арендовать недалеко от центра Зяма, приступил к исполнению своих обязанностей.
Работа была ему хорошо знакома, и уже через месяц шеф департамента исследований на подобие советской «летучки» поблагодарил мистера Фишмана за отличную работу и выразил удовлетворение тем, как быстро он освоился в коллективе.
На первых порах Фима был настолько увлечен работой - а оборудование было великолепное, и у него как бы открылось второе дыхание, - что не замечал медлительности своих коллег и обслуживающего персонала. Штат лаборатории состоял из 11 сотрудников, из них только заведующий Стив Томсон, ветеран лаборатории Майкл Тэйлор и он были белыми, а остальной персонал состоял из афроамериканцев ( по-простому - негров), которые выполняли вспомогательные работы лаборантов-исследователей, препараторщиков, электротехников, снабженцев, учетчиков.
Фима по своему опыту работы знал, что на первых порах не надо высовываться и проявлять слишком много инициативы. К старшему по должности надо относиться с почтением и пытаться - если тот был глупее, - всегда собственные идеи преподносить в такой форме, что бы исходили как бы от него, начальника. Это срабатывало всегда и в скором времени руководитель лаборатории понял, что в лице нового сотрудника он приобрел незаменимого человека, который снял с него много не только чисто производственных забот, но и организационных.
А вот с обслуживающим персоналом у Фимы получился прокол. Те быстро смекнули, что новый сотрудник хоть и их начальник, но явно не американского происхождения, и те работы, которые предписано было им выполнять по штату, новый работник все время пытался делать вместе с ними, а иногда и сам, так как еще не разобрался в американской системе производственных отношений. Это их устраивало, так как размеренный и привычный ритм их работы, отшлифованный десятилетиями, вписывался в совершенную четкую организационную машину под названием «американская деловитость». До Фимы никак не доходилго до ума, хоть и работавшего в той же системе капиталистических ценностей с оттенком еврейского социализма, но все же взращенного на советской почве, что права личности были защищены американской конституцией и свято соблюдались всей исполнительной властью. И когда в один из дней ему понадобилось несколько пробирок для измерения параметров нефти на установке, и он попросил Джеферсона - так звали выходца из Тринидата, инженера с университетским дипломом, - принести ему эти злочастные пробирки (раньше он спускался вниз на лифте в кладовую и получал их от Розалии, пуэрториканки, окончившей технический колледж). Прождав пол часа, так и не дождавшись пробирок, он позвонил на склад сам, на что Джеферсон ответил: «Пробирок на складе сейчас нет, и их надо заказывать в департаменте снабжения, а Розалия сейчас как раз составляет заявку для мистера Фишмана, что бы ему экспресс доставкой привезли три пробирки».
Фима положил трубку и впервые при всех выругался матом. К счастью, никто не знал русского мата, но по выражению лица мистера Тэйлора - а он был самый старший в лаборатории и ему шел седьмой десяток ( он был основоположник этой лаборатории и был как бы живым раритетом, и его держали больше из-за помпы, так как Тэйлор был почетным профессором нескольких престижных университетом и его рейтинг по цитированию в научных изданиях, был самый высокий за последние двадцать лет), - Фима понял, что Майкл (в штатах принято называть друг друга по имени, несмотря на разницу в возрасте) все понял. Когда на следующее утро Розалия получила факс с ответом, что в шопе пробирок нет и мистер Конелл, владелец магазина, заказал их в Висконсине, где находится дилер, занимающийся поставкой пробирок по всем штатам, через 24 часа оные будут в Аустине.
Комитрагизм этой ситуации заключался в том, что Фима мог спуститься на лифте, на первый этаж, предварительно заказав пропуск на выход из здания центра с указанием цели отлучки, и через десять минут купить их в соседнем магазине школьных принадлежностей, где они продавались в наборе для изучения химии вместе со стеклянными палочками. Но Фима не мог этого сделать, так как заниматься пробирками должна мисс Розалия, а писать цель отлучки - покупка трех пробирок для важного эксперимента, в котором зайдействованы несколько служб, а стоимость самого эксперимента в десятки тысяч раз превышала стоимость отсутствующих стекляшек,- повлекли бы далеко идущие выводы начальства.
И когда в конце рабочего дня все дружно сняли салатовые халаты и направились к выходу, Майкл задержался и сочуственно сказал Фиме: «Мистер Фима, у нас, в Америке, каждый должен заниматься своим делом, даже если пробирки находятся в пяти минутах езды от лаборатории. Они просто закончились - понимаете, Фима? Их доставят через 24 часа с любой страны, даже если их не будет в Винсконсине. Вы ведь работали в бывшем СССР, не так ли? Вы там тоже выписывали необходимые материалы, детали и все остальное, что требовалось для выполнения работы. У нас все организовано так же, как и в Вашем бывшем СССР. Разница состоит в том, что Вы заказывали что нужно и не нужно - авось пригодится, - потому что Вы не считали, какова стоимость труда, затраченного на их производство. Каждый из Вас привык все делать сам, и все в некотором смысле универсалы. А у нас все имеет цену, и Вы всегда должны считать, сколько стоит обыкновенная пробирка. А доставлять будет ее Вам дилер из Висконсина, получать Розалия и приносить Джеферсон, потому что каждый должен заниматься своей работой, за которую он получает деньги. Это научный центр, а не конвейер Форда, и на Вас, Фима, работают десятки людей, что бы Вы не тратили свое драгоценное время на поиски пробирок или конвертов. Вот я третий день не могу получить от Розалии 50 конвертов, что бы разослать приглашения на семинар. Когда я позвонил ей и сказал, что мне надо 50 конвертов типа В, она через полчаса мне перезвонила и сказала, что конвертов нет - нет конвертов! И все - конвертов нет! Хотя они лежат в любом газетном киоске! И я жду эти конверты вот уже четвертый день! Это и есть американская демократия. И чем быстрее Вы к ней привыкните, тем легче будет Вам трудиться. Расслабляйтесь, Фима, расслабляйтесь! И не раздражайтесь частыми перекурами - у нас их даже больше, чем было у Вас в СССР - правда, не знаю, как в Израиле. И чаще пейте чай, кофе, колу, спрайт, воду - все, что Вам нравиться. Уверяю Вас, мистер Фишман, когда Вы обдумаете то, что я Вам сказал и согласитесь с этим, Вы уже станете почти 100% американцем! Бай!».
Через два месяца приехала Сара с детьми, контейнер с их вещами пришел через две недели, и Сара активно занялась благоустройством их жилища. Она умела быстро осваиваться в незнакомой обстановке, и через две недели Фима не узнал свой дом. Это был дворец по сравнению с тем, что было у них в Иерусалиме. Это была большая трех спальная квартира, с большим холлом, кабинетом, большой кухней, двумя туалетами. Район был тихий, недалеко от Фиминой работы. Хозяин брал за квартиру 1200 долларов в месяц (без мебели). Платить за электричество, канализацию, воду, уборку территории возле дома должны были платить они сами, и это набегало около 230 долларов. В Техасе не было такой свободы для черных, как в северных штатов, и народ был с хитрецой. Его подчиненннные быстро смекнул, что белокожий брат их еще не усвоил основные права гражданина США, да еще оказался работягой, что было сущей находкой для технических работников, которые были у него в подчинении.
Дети быстро освоились в американской школе, - в штатах было много евреев, - и коренные, еще с первых, дореволюционных эмигрантов, и новые, Они здесь быстро освоились, досконально изучив американские законы, что позволило им создать в США мощное еврейское лобби, которою, зачастую, было сильнее и влиятельнее англо-саксонского и германского. И хоть все они были американцами, свои национальные традиции сохраняли, что, кстати, делало честь американской демократии. Многочисленные еврейские фонды помогали вновь приехавшим евреям, и Фимины дети, будучи способными, получили гранты и обучение было, по существу, бесплатным. И тем не менее Фишману было грустно. Он вспомнил лабораторию, в которой работал, где ему были созданы отличные условия для творчества. Стараниями шефа он был огражден от тех неприятных ощущений, какие испытывали его знакомые с соответствующей графой в советском паспорте, работая в других совучреждениях. Вспомнил солнечные летние дни, когда можно было запросто прийти в парк, или на стадион со сослуживцами, и в рабочее время ударить по «Агдаму» - вину советских пролетариев умственного и физического труда, которое объединяло всех недовольных и довольных советской властью, и после очередного сбрасывания по пару рублей, опять принести в дипломатах (они тогда был в моде у советских научно-технической интеллигенции и студентов) дюжину бутылок вина и продолжить треп о превратностях нашей жизни. Потом, ближе к концу рабочего дня, заходили в пивнушку к тете Маше и завершали все это безобразие по паре пива под скумбрию холодного копчения. Это было любимое Фимино заведение, потому, что, во-первых, было близко от дома, а во вторых, у тети Маши всегда можно было пописать, так как она приспособила у выхода что-то наподобие душевой кабины, закрытой с трех сторон полиэтиленом, где стояло ведро, на четверть заполненное водой со слабым раствором хлорки, и вся компания могла с удовлетворением опорожнить свой мочевой пузырь. Это был рай. Нигде он не испытывал большего удовольствия, - ни в Израиле, ни в Америке. А эти ненавистные демонстрации, в честь знаменательных советских дат Первомая и Октябрьских праздников, когда за неявку профорг, составляющий списки неявившихся, -коммунисты и комсомольцы обязаны были по велению партийно-комсомольского сердца быть на этих мероприятиях, - вселюдно пропесочивал членов профсоюза и лишая их перспективы получения 15% профсоюзной путевки в дом отдыха или турбазу, - не могли испортить настроения после первой бутылки водки, распитой на месте сбора коллектива, под забором, закусив коркой черного хлеба и затянувшись гродненской «Примой». А дальше, ответственные за выпивку, на многочисленных остановках праздничных колонн, добавляли, и мир уже казался прекрасным, и когда тысячи ликующих людей проходили мимо трибун, на которых стояли члены ЦК и Правительства, дружно кричали «Ура-а-а-а!» под дурацкие лозунги. А потом, побросав флаги, транспаранты, портреты вождей у ног ответственного от парткома, который тоже был навеселе и поджидал машину, что бы все это дерьмо сбросить в кузов, спешили к кому-нибудь в гости, или домой, где был уже накрыт праздничный стол, и выпив и закусив, по телевизору смотрели как во Владивостоке, Ленинграде и Москве демонстрировали свою мощь победители Германии, и всматривались в людскую толпу, проходящую мимо правительственных трибун, искали себя и своих знакомых. Да и вообще, если честно говорить, сравнивая ту, прошлую советскую жизнь, и теперешнюю - сначала в Израиле, а потом в США, - Фима, оглядывая с высоты прошедших лет все «за» и «против», все больше приходил к неутешительному для себя выводу: там, при коммунистах, он имел тот же набор жизненных благ, да притом социальные блага, - как любят выражаться политики, - при коммунистах были доступнее, а в отдельных случаях и лучше. Как правило, хорошие специалисты в медицине были тоже из советских евреев, и если надо было вылечить зуб, или поставить коронку, то знакомый дантист это сделает качественно и безо всякой очереди. К счастью, он почти не болел, а вот его мать - царство ей небесное, - чаще проводила время в больнице, чем дома, и отец делал все возможное и невозможно, что бы ее вылечить. Опять же, через своих врачей, она получала то же медицинское обслуживание, что и члены правительства в своих больницах, так как знакомые евреи присылали из Америки лекарства, которые были доступны только избранным. Не было и ощущения отсутствия свободы, за исключением соблюдения абсолютной атрибутики коммунистического режима - вера в КПСС, марксизм-ленинизм, национально-освободительное движение в бывших колониях Великобритании, Америки, Испании, Франции, Японии и других апологетов империализма, поддержка курса партии и правительства по этим вопросам, единодушное голосование за кандидатов от блока коммунистов и беспартийных. А поскольку все эти достижения эпохи развитого социализма большинством населения, не говоря уже о интеллигенции, поддерживались чисто формально, то его реальная свобода была не меньшей, а даже и большей, чем в мировых оплотах западной свободы и демократии.А может он стал просто старше, постарел, что ли, и если бы он жил в Израиле или США молодым, 23-х летним выпускником университета, ему бы все казалось другим?

Нет, ничего подобного он не ощущал. Он видел молодых людей его возраста в Израиле, и там такое проявление свободы, которое было у него в СССР, было бы сразу пресечено, а халява на воинской службе или военных сборах не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал на военных сборах в Израиле. Там, в СССР, двухмесячные сборы были продолжением отпуска, только в военной форме, и основное время уходило на выпивку и игру в карты. Здесь, в Израиле, он потел, как ученик, осваивая компьютерную систему управления боем сухопутного подразделения, с приданным взводом танков и тройкой вертолетов.

А может Фиме стало еще грустно и оттого, что он уже никогда не вернется в это прошлое, от которого он с таким восторгом пытался расстаться более десяти лет назад?

И никогда не ощутит радости от встречи со своими друзьями и товарищами, оставшимися там, в странах бывшего СССР? У него были такие мысли.

Но Фимины знакомые, желая воскресить прошлое и ощутить бывшие чувства к своим старым друзьям, совершив поездки в посткоммунистические Россию, Украину, Белоруссию, возвратившись оттуда, были подавлены тоской и безысходностью тамошней жизни. Даже те из них, которые преуспели в этой новой жизни, были какими-то запуганными, боясь показать окружающим свое благополучие, да и это благополучие было каким-то временным, тревожным, полу законным. Потому что законов, как таковых, не существовало. И все говорили одно и то же: хорошо, что ты уехал отсюда. Как бы не было тяжело тебе там, там лучше, чем здесь, особенно для твоих детей. Потому что здесь никогда не будет хорошо. Потому что эта эпоха, в которой все мы жили, ушла безвозвратно.