Сегодня меня обокрали,
Ободрали, как липку, украли,
Попросту увели…
Вор неприметный,
Без особых отличий,
Фантазий…
Знакомый, как всем –
Прямой и бездушный туман

Напротив окна моего –
Мицкевич,
Застыл на чугунной скамье.
Это ничего, что живем
не в одном времени с ним –
Там мы, скорее всего и не встретились.
Никогда.
Страшное слово.
А сейчас мы соседи.
Вот только утром сегодня взглянул –
Его нет.
И кому мне теперь по утрам говорить:
- Здорово, Адам,
привет, земляк,
день добрый, сосед!.
Думал, так будет вечно,
точнее, вечно, только с одной стороны.
Но это не так уж и важно...
Но выпал туман…
Я знаю, ты здесь,
Просто выпал туман.
Это слякоть такая, что разлучает друзей,
Смывает дома и столбы,
размазывая все в ничто,
как дождь на песке.
убивает детский рисунок.
Уж лучше ослепнуть.
Там, если ночь, так ночь навсегда,
Ни проблеска.
Но сколько там света в виденьях,
Светлей, чем от тысячи солнц.
Есть еще сон.
Это тоже туман, но непредсказуемый и смутный,
как вечность.
И даже страшнее.
У тумана есть великое свойство –
Он может менять,
Или подменять,
Понятия.
Вместо книг –
картинки,
вместо воды –
мутный раствор,
вместо горя –
забвение,
вместо смерти –
небытие.
И так во всем,
И так везде, где пал туман.
К нему быть равнодушным нельзя,
он так неопределим,
что уже сам по себе
загадка.
Зачем нам звездное небо,
огни городов,
окна в домах напротив –
это лишь иллюзия, нонсенс,
сон, привидения,
помешательство…
Лишь туман дает нам  понять,
что потерять можно все
мгновенно.
Или не очень.
А поймешь,-
И тебя захватит туман,
Чтобы царить,
Преображая всех и все
В то,  что мы видеть хотим
Или нет.
Но смотрим.
Ведь мы видим во сне,
что человеку и знать не надо,
Не может быть человек таким,
как во сне,
И творить то, что во сне.
Не может он!
Но творит…
Нет уж, лучше туман,
все-таки в нем есть неясность,
а значит надежда.
На что?
Города тоже не видно,
И черт с ним,
с его законами,
несправедливостями,
обидами и
разлуками.
Хорошо бы однажды выпал туман
Густой, как кисель,
как субстанция невероятная.
Все в нем барахтаются,
Как в паутине, перемещаются,
А не ходят.
Но некоторым все нипочем,
Они продвигаются,
как ужи, сквозь траву,
как нож сквозь плоть.
Их называют по-разному звучно –
Предприимчивыми,
Пробивными,
энергичными,
умеющими жить.
То есть теми, кто рвется к цели.
Какой?
Власти?
Вечной жизни?
Теплому месту?
Удачной женитьбе?
Финансовому успеху?
Славе?
Или неодолимому желанию всех одолеть
Всех побороть,
Может, даже убить?
А что ж,
Если потребуется.
И находят дорогу,
протискиваются, между молекулами,
атомами
и даже квантами.
Лишь бы пролезть.
И пролезают.
Куда?
Ведь цели не видно.
Но в них она есть, он там живет..
Храбрецы любят прыгать в туман с парашютом.
Когда горизонт исчезает,
Есть только ткань тумана,
белая и безразличная,
жаль что храбреца не увидит никто,
Лишь туман лупит
голыми пятками по лицу.
Зато хорошо.
Нет земли.
Облаков тоже нет.
Нет красоты,
Но нет и парашюта,
Летишь, будто просто так.
Но знаешь,
Что парашют все-таки есть.
Ты только не знаешь, с чем будет встреча?
Или с кем?
Столб?
Острый шпиль?
Колоннада собора?
Или с любимой?
Упасть бы к ней, прямо в постель,
прижаться к ней теплой,
еще не проснувшейся,
и ощутить
ее легкую руку на своей голове…
Но такое вряд ли случиться,
это из области  невероятного.
Действительность не бывает такой
милосердной.
В тумане нельзя выключить свет,
Хотя ему самому он не нужен.
Он сам себе свет.
И цвет.
Причем тоже свой.
Кровь в тумане не кажется красной,
она разбелена, как рекламный йогурт.
Вот в настоящем свете она хороша –
красная, чуть не дымится,
лаская взоры солдат и убийц.
Зато смерть выглядит настоящей,
в тумане она более совершена, чем даже
в голливудских боевиках.
В тумане меняется вся,
В тумане меняются  все.
В тумане нельзя оставаться самим собой.
И, руки раскинув, я ныряю в туман.
Без парашюта -
Нет у меня даже маленькой
надежды страховки.
Падаю.
И лечу
Над собой,
над землей,
над Вселенной.
Куда прилечу?
Где приземлюсь,
И кого я  встречу там?
Там,
Где кончится этот туман…
“Litwa,  ojczyzna moja…”            
                                                               

1